Ламздорфф

Когда мы с Оболенским заняты едой, ко мне приходят и говорят: "Министр просят вас, когда будете свободны". Спускаюсь к нему через несколько минут, но, как мне кажется, он обратил внимание на мое маленькое опоздание и догадался, что я сидел за обеденным столом, потому что он выходит навстречу мне с видом спешащего человека и говорит: "Я должен пойти в Академию на собрание памяти Ровинского; хотел бы только попросить вас отправить бумаги государю. Вот и все, что есть у меня; пусть вам передадут то, что поступит дополнительно, и тогда отправляйте". Я говорю: "Около половины четвертого". На этом князь со мной прощается. Удаляюсь, я мельком замечаю, что он мне протягивал руку второй раз, а я не обратил на это внимания. У меня появляется чувство неудачного свидания, тем более досадное, что, доверяя мне отсылку пакета государю императору, князь явно руководствовался самыми любезными намерениями. Через несколько минут присоединяюсь к Оболенскому, и мы заканчиваем нашу прерванную трапезу; он рассказывает мне, что к нему приходил Капнист и плакался по многим поводам. Капнист возражает против линии Сибирской железной дороги, намеченной Лобановым и Витте. Находит, что данный вопрос следовало рассмотреть на совещании. Генерал Духовской, генерал-губернатор Приамурской области, находящийся сейчас здесь, рекомендовал наметить трассу дороги значительно севернее; такая железнодорожная линия была бы несколько длиннее, но находилась бы в лучших условиях. Каптист утверждает, что железная дорога, запланированная Лобановым и Витте, сможет эксплуатироваться только при условии аннексии тех земель, по которым она пройдет в Манчьжурии. В этой связи выясняется, что государь признался в том, что дал князю Хилкову разрешение обследовать данный район силами наших инженеров; этим и объясняются нынешние разногласия. Капнист не приходит больше на наши сборы к чаю; в сущности, я доволен. Он старается всегда быть до предела дерзким и неприятным по отношению ко всем тем, кто в его отсутствие чувствует себя столь хорошо за этим чайным столом, нередко облегчавшим взаимодействие между разными отделами министерства; о коллеге из Азиатского департамента никто не тоскует; я счастлив, что теперь не возникает необходимости дать какой-то резкий урок этому грубияну.

Друг Иоанн сообщил мне недавно в письме, что отец Варлаам (из Сергиева монастыря) имеет большие шансы на награждение его нагрудным крестом по распоряжению Александрийского патриарха. Эта весть доставляет мне удовольствие; вместе с тем не могу оставить без ответа жалобные намеки, содержащиеся в письме, как и в предыдущих. Иоанну нравится рассматривать меня то как "подобную мне развалину", то как простофилю, "которого одурачили обещаниями, как меня самого". Он призывает меня оказывать сопротивление превратностям судьбы и в конечном счете думает, как мне кажется, что здесь никто не понимает серьезности событий, происходящих в Турции. Думаю, что написанное мною письмо даст Иоанну ясное представление о моих теперешних настроениях и положит конец, как я надеюсь, его слишком пессимистическим оценкам. Обычный сбор на чай. Князь Лобанов протелеграфировал в Рим Извольскому, пригласив его приехать сюда. Зачем? Может быть, в связи с делами римской курии, или по просьбе министра внутренних дел, или же по поводу трудностей в Болгарии в отношении перехода принца Бориса в православие.

В 9 часов утра парикмахер стрижет меня. Рассказывает мне от большом недовольстве, царящем среди торговцев //Гостиного двора// в связи с тем благотворительным базаром, который намечают организовать в Эрмитаже. Через Оболенского я уже раньше слышал о негодовании, которое вызвало в городе данное мероприятие, проводимое под покровительством государыни императрицы Александры Федоровны. Бог знает, каким образом одному маленькому обществу, занимающемуся "выздоравливающими, - а в городе имеется несколько других таких обществ - удалось получить разрешение устроить благотворительный базар в залах Эрмитажа, куда будто бы будут пускать любую публику. При этом произошло общее недоразумение: предполагали, что базар устраивается в пользу великого дела "домов трудолюбия", начатого молодой государыней; в связи с этим поступили пожертвования, был разрешен ввоз целой массы предметов из-за границы без оплаты каких-либо таможенных сборов; это наносит прямой ущерб торговле магазинов, стонущих под тяжестью налогов и испытывающих недостаток в покупателях, в то время как они рассчитывали иметь наплыв покупателей, хотя бы на время приближения праздников.Другие благотворительные организации проявляют зависть и считают, что их обманули; министр двора и вообще высокие сановники находят непристойным предоставлять под базар залы Эрмитажа, смежного с Зимним дворцом; со своей стороны, императрица-мать также не одобряет замысел.В конечном счете всеобщее недовольство, за исключением, может быть, самих инициаторов; но кто же они? Как утверждает Оболенский, в этом обвиняют, в частности, моего племянника, отмечая, что более опытный секретарь смог бы догадаться и сумел бы своевременно предупредить молодую государыню о невозможности подобным образом покровительствовать такому предприятию. Отказываюсь от присутствия на обедне и в 11 часов спускаюсь в канцелярию, чтобы вскрыть почту, прибывшую с очередным курьером.

Несчастный великий князь Георгий, здоровье которого, видимо, становится все хуже и хуже, покидает Кавказ, чтобы провести зиму на побережье Средиземного моря. Вчера в 2 часа собирался комитет по шифрам. Послушать наших перлюстраторов, так они делают в самом деле просто чудеса, однако количество чиновников, занимающихся этим благородным ремеслом, недостаточно, и целую массу телеграмм подвергнуть дешифрованию не удается. Шифры всех великих держав и большей части других стран вскрыты; один лишь австрийский шифр не поддается усилиям наших перлюстраторов, и поэтому никогда не удавалось читать секретную переписку венского кабинета. Я сомневаюсь в том, чтобы столь же неуязвимыми были наши шифры; может быть, следовало бы по крайней мере по примеру других держав почаще менять ключи к шифрам; это затруднило бы работу иностранных перлюстраторов, подобно тому как подобная мера осложняет, по их отзывам, работу наших перлюстраторов. Г-н Трипэ преследует меня еще со вчерашнего дня со злосчастной статьей графа Прозора по поводу вторых стационеров; он хочет опубликовать статью в своем журнале. Не желая проявлять недостаточную любезность по отношению к этому славному человеку, я посылаю проект князю Лобанову; в 2 часа тот выражает желание повидаться со мной. Министр переделал статью с начала до конца; теперь он спрашивает у меня, каково, собственно, происхождение данной статьи. Отвечаю, что она принадлежит перу графа Прозора и что я сам уже задавал себе вопрос, не инспирировано ли кем-нибудь ее написание. Князь об этом ничего не знает и в конце концов говорит мне: "Я не вижу в статье никакой особой полезности. Тут только, видимо, хотят сказать, что разрешение султана получено благодаря нам. Вы видели помету государя насчет Голуховского: //"Душка!"//. В самом деле, он ведь приписывает успех себе; в том же духе высказался и Лихтенштейн". - "Однако, - отвечаю я, - никто по этому вопросу не станет создавать себе ложные представления, и, как мне кажется, еще не пришло время высказать свое мнение". Князь приходит к той же мысли, и я пишу в этом духе г-ну Трипэ. Вечером с интересом прочитываю //"Политическое обозрение"// Татищева в //"Русском вестнике"//. Татищев проповедует обособленные действия России на Востоке и старается доказать, что все успехи Екатерины II были обязаны применению такого подхода. В подобных же условия был заключен Ункяр-Искелессийский мир при Николае I; в последующем все было испорчено, так как в 1840-1841 г.г. граф Нессельроде передал вопрос о Египте, а потом и вопрос о проливах на рассмотрение концерта великих держав. Развал Оттоманской империи кажется Татищеву неизбежным; самое большее, что мы способны сделать, - это несколько отсрочить развал. Отсюда следует, что мы должны быть готовы действовать, а не договариваться с противниками. Мы не можем снова упустить случай овладеть Константинополем, как это произошло в 1877-1878 г.г.; если же мы туда войдем, то необходимо сделать так, чтобы никогда оттуда не уходить! Статья написана пылко и талантливо, но, как всегда у Татищева, с преувеличениями, клеветническими утверждениями, тенденциозными неточностями и без практических выводов. Мимоходом он намекает на полезность сближения с Болгарией в свете тех событий, которые следует предвидеть. В пакете с бумагами, возвращенными государем, имеется телеграмма Нелидова, отправленная из Перы 1 декабря; государь сделал на ней помету: //"Отлично"//. В телеграмме посол доносит о своей аудиенции у султана после селямлика. Он передал султану благодарность государя; тот был очень тронут и сделал в ответ тысячу наилучших заверений. Телеграмма заканчивается следующими словами: "Султан просил меня также вызвать и наш (второй стационер), присутствие которого кажется ему гарантией безопасности. Поэтому я думаю протелеграфировать Копытову, чтобы просить о присылке судна "Донец".

Князь Лобанов поручает Азиатскому департаменту написать письма г-ну Ону в Афины, г-ну Фонтону в Бухарест и барону Розену в Белград. Первый недавно донес по телеграфу со ссылкой на французский источник, что румынское правительство будто бы обратилось к сербскому с предложением оказать помощь султану в предвидении тех событий, которые могут развернуться и которые Болгария может постараться использовать. В Афинах ожидают распада Оттоманской империи и заранее учитывают его последствия; в Бухаресте опасаются последствий возможного сближения между Россией и Болгарией. Слухи, о которых донес г-н Ону, кажутся маловероятными, а султан нисколько не склонен искать поддержки у балканских государств; тем не менее указанные слухи сообщены нашим представителям вместе со следующим кратким изложением нашей точки зрения: "Что касается нас, то мы не замышляем никаких террористических изменений. По нашему мнению, подобные изменения не могли бы пойти на пользу ни интересам христианских государств Балканского полуострова, ни нашим собственным. Все наши усилия направлены на то, чтобы избежать такой необходимости. Общее политическое положение, видимо, предоставляет некоторые гарантии безопасности, несмотря на переживаемый Востоком кризис". Проза Капниста не слишком изысканна, но, как мне кажется, эти письма могут оказаться достаточно полезными.Великий князь Константин Константинович обратился некоторое время тому назад к князю Лобанову с запросом, можно ли было бы избрать папу Льва XIII почетным членом нашей Академии наук; г-н Извольский, наш министр-резидент при святейшем престоле, сегодня сообщает по телеграфу, что его святейшество не пренебрег бы такой честью.

Во время обычного чая Шишкин нам сообщает, что князь Лобанов поручил ему рассмотреть оправдательные документы, предоставленные Тепловым, а затем передать весь этот вопрос в совет министерства, который просит созвать. Министр сказал: "Я не хочу быть ни самоуправным, ни пристрастным. Мне приписывалось намерение обновить по своем прибытии сюда весь личный состав. Разве я предпринял какие-либо перемещения? Вообще, взгляните на всю мою карьеру и скажите мне, разве я сделал кому-нибудь плохое? Однако я не могу основывать мое суждение на слове "говорят; сплетни мне надоели более чем достаточно. Что было бы, если бы я верил всему доходящему до меня в городе и всем тем анонимным письмам, которые я постоянно получаю и которые направлены против всех служащих в министерстве! Я получал подобные послания во время назначения Петра Капниста, имею массу жалоб на Никонова, письма против Дмитрия Капниста и т.д, и т.п. В будущем, как только будет возникать дело, подобное делу Теплова, я буду передавать его в совет министерства - пусть старейшины нашего министерства рассматривают вопрос и сообщают мне свое решение; надеюсь, что такие решения будут единогласными и мне не придется делать выбор между различными мнениями. Что касается меня, то, повторяю, мне все это безразлично". В том же самом духе министр выскаазлся Никонову вчера. Такой тон отличается от взятого министром в начале деятельности. Ледяная прохлада обстановки юбилея, как и крайняя сдержанность, проявляемая в ответ на его сухие и высокомерные приемы обращения с людьми, возможно, заставила его почувствовать, что существует "нечто", с чем он должен считаться. Зиновьев приходит переполненный впечатлениями, вынесенными от присутствия на спуске новых боевых кораблей; правда, из-за этого он несколько продрог. Моряки критикуют дислокацию наших судов в Балтике, где они окажутся запертыми в случае войны и где их броня чаще всего не выдерживает более пяти лет, поскольку морозы оказывают на нее гибельное действие. Сколько миллионов выбрасывается из-за этого на ветер совершенно безо всякого толку! Все больше и больше поговаривают о необходимости иметь для флота незамерзающий порт в Тихом океане. Как передают, вчера, во время открытия нового морского клуба в Галерном порту, великий князь Александр Михайлович даже будто бы предложил тост за осуществление такого пожелания. Перед обедом совершаю небольшую прогулку. Когда прихожу обратно, швейцар спрашивает меня, знаю ли я, что у князя Лобанова сегодня именины; добавляет, что к князю приходили с поздравлениямиего родственники и бывший военный агент в Вене. Как я сам, так и никто другой в министерстве, насколько я знаю, об этом не подумал. История с Тепловым меня смущает. У меня создается мучительное впечатление, что этот негодяй, доведенный до крайности, может покончить с собой; меня начинает мучить чувство жалости, более глубокое, чем все остальные.

Основываясь на той надписи, которую сделал Лобанов на выдержке из письма Половцева, Оболенский вчера попросил меня подготовить проект кабинетного послания г-ну Феликсу Фору и запросил из Орденского капитула знаки ордена, предназначенного президенту; когда сегодня он сообщает об этом князю, тот выражает изумление подобной поспешностью, просит сохранить все дело в тайне и ждать дополнительных приказов. Оболенский является к завтраку очень раздосадованным;он говорит, что невозможно иметь дело с министром, которого почти не видишь и который никогда даже не потрудится дать необходимые указания. Никонов приходит около 4 часов и рассказывает нам, что написал рапорт по поводу дела Теплова; в нем он представляет миистру проект приказа относительно назначения Теплова. Сегодня утром я написал Никонову, советуя ему не обращаться к министру без предварительного частного предупреждения Теплова и заслушивания его объяснений. Никонов последовал моему совету лишь наполовину. Он предупредил Теплова о том рапорте, который собирается передать министру, но не стал выслушивать объяснения. Князь оставил это право за собой. Зиновьев, выйдя со мной на небольшую прогулку перед обедом, поздравляет меня с хорошим оборотом, приданным данному делу; по моему мнению, оно является тем не менее чрезвычайно неприятным. К обеду приходит Сипягин, потом г-н Гундобин. Они засиживаются у меня до 11 часов вечера. Мысль о том, что несчастный Теплов может быть доведен до отчаяния и совершить какой-нибудь безрассудный поступок, неотступно преследует меня и вызывает беспокойство. Гундобин придерживается мнения, что у этого человека отсутствует чувство чести, чтобы помышлять о самоубийстве из-за оскорбительного обвинения.

Занимаюсь туалетом: готовлю форменную одежду, примеряю синюю ленту ордена Белого Орла.В 11 часов приходит Михаил Гирс, и мы идем вместе в министерскую церковь, где собирается весь персонал; присутствуют некоторые наши заграничные представители, находящиеся здесь в отпуску. Мы с Оболенским держимся неподалеку от образа, установленого в память Гирса; несмотря на приглашения коллег, я вперед не выхожу. Лобанов спускается в церковь в четверть двенадцатого; он в полупарадной форме, с новеньким знаком ордена св. Андрея, украшенным бриллиантами. Вид у него положительно прозаичный, чтобы не сказать вульгарный. Несколько слов, довольно сдержанных и малозначащих, произносит наш министерский священник; затем происходит молебен. Из церкви отправляемся в голубой мраморный зал. Как я и предвидел, воцаряется беспорядок. Все выглядело бы значительно более прилично, если бы все собрались для принесения поздравлений еще до начала церемонии. Лобанов бродит по залу, словно неприкаянный грешник, не находя нужных любезных слов ни для одного из присутствующих. В сущности, он немного разговаривает лишь с Трипэ. Наш милейший товарищ министра хватается за две телеграммы, принимая их за высочайшие; на самом же деле одна подписана принцем Евгением Ольденбургским, а другая - баронессой Будберг.В конце концов, не вытерпев, Лобанов громогласно заявляет: "Я думаю, будет лучше всего, если мы отправимся заниматься своими делами". Таким образом, к полудню все расходятся. С обычным для нее тактом газета "Новое время" помещает непосредственно над описанием юбилея князя Лобанова юмористический рассказ. Министерство воздержалось от какого бы то ни было подарка, поздравительного адреса или другого проявления чувств. Это форменная пародия на юбилей. Лобанов отправляется завтракать к себе совершенно один. Михаил Гирс приходит позавтракать со мной и Оболенским. Указ о его назначении опубликован в "Правительственном вестнике" только вчера, а сегодня министр не нашел ничего более любезного, как внезапно спросить его: "Ну, когда же вы уезжаете?"Своеобразный персонаж! Газеты в своих откликах весьма холодны и лаконичны. "Новое время" публикуует лишь своего рода выдержку из послужного списка, причем без оснований приписывает князю участие в Берлинском конгрессе. Сообщение, сделанное 23 апреля в газете "Journal de St.-Peterbourg" по поводу переуступки Ляодунского полуострова, очевидно, не понравилось всей русской прессе. Как сообщил мне Никонов, он побывал у д-ра Фиусова и тот целиком подтвердил ему гадкую историю с Тепловым. О ней много говорят, собравшись на чай. Шишкин, очень обиженный отношением Лобанова к его замечаниям во время назначения графа Петра Капниста в Вену и полным отсутствием внимания к его рекомендации Волкова на пост второго советника, теперь не хочет вмешиваться ни в какие вопросы, касающиеся личного состава. Поэтому рапорт князю Лобанову о Теплове придется писать Никонову; я советую ему не торопиться и хорошенько проверить факты, чтобы иметь возможность выступить беспристрастно и трезво. В 6 часов меня вызывает министр. Он сидит в кабинете один перед кучей телеграмм; отдает мне значительную часть их, прося подготовить ответы. Во время нашей беседы приносят телеграмму от великого князя Владимира; она составлена в шутливом тоне и заканчивается словами: "Вопию: многая лета!"Я поражен сдержанным тоном большей части поздравительных телеграмм, полученных князем; не вижу телеграмм ни от императрицы-матери, ни от наследника, ни от имостранных монархов, за исключением султана. Один лишь великий князь Михаил потрудился подняться к князю; великий князь Алексей и герцог Лейтенбергский ограничились оставлением своих визитных карточек. Великий князь Владимир, всегда слывший другом князя, не двинулся из Царского Села. Другой, вероятно, содрогнулся бы, однако князь Лобанов кажется довольным и лишь жалуется на усталость. В 7 часов он на полчаса уезжает в клуб, где Оболенский видит его восседающим за игорным столом вместе с графом Дмитрием Капнистом и двумя кавалергардами; оттуда он уезжает к себе домой для одинокого обеда, а вечером, около 10 часов, присылает мне еще несколько телеграмм с просьбой написать ответы; он даже не пытается просмотреть уже составленный мною ответы, так как намерен завтра рано утром поехать в Царское. Как передают, он сразу же ложиться спать. Меня охватывает чувство печали; не могу удержаться от того, чтобы не пожалеть этого своеобразного старика, уже перешагнувшего за 70 лет и придающего столь странный оборот своему существованию. В самом ли деле он такой холодный, эгоистичный, совершенно лишенный сердца? Или у него просто большой осадок разочарования и презрения ко всему человечеству, накопившийся в глубине истерзанной души, может быть, именно из-за чрезмерной чувствительности на первых порах долгой жизни? Среди телеграмм, полученных князем Лобановым, одна из Мраморного дворца, от великой княгини Александры Иосифовны; обращаю внимание министра на невозможность ответить на телеграму по городскому телеграфу; он отвечает мне на моей же записке: "Завтра я заеду к ней и отмечусь в книге посетителей"

Шишкин является к чаю в большой досаде на Никонова, который забыл упомянуть в высочайшем приказе о назначении Михаила Гирса послом в Аргентинской Республике одновременно с назначением на пост посланника в Бразилии. Когда наконец около 4 часов является Никонов, говорю ему в присутствии Зиновьева и Вакселя о деле Теплова, в которое требуется внести ясность. Если все то, что сам Никонов и его департамент с таким удовольствием рспространяют в связи с предстоящим назначение Теплова на должность второго советника, сплетня и беспочвенная болтовня, то нужно положить этому конец; в противном случае нужно подтвердить все, приведя неопровержимые доказательсьва. В первом случае Теплов должен быть реабилитирован, а клеветавшие на него заслуживают, по меньшей мере, строго порицания. Во втором случае необходимо информировать князя Лобанова о фактах; тогда посмотрим, будет ли он упорствовать в своем желании, несмотря ни на что, назначить бесчестного жулика на пост втрого советника министерства только по той причине, что тот оказывал ему неофициальные услуги, а также наводил порядок и составил каталог в его личной библиотеке.

Я говорю с пылом, причем разноречивые доводы Никонова невольно заставляют сказать некоторые правдивые вещи более резко, чем хотелось бы. В отношении библиотеки Лобанова выясняется, что, когда князь приехал сюда, наш милейший товарищ министра посоветовал ему доверить наведение в ней порядка двум каким-нибудь мелким архивным чиновникам, а затем компенсировать их небольшими денежными суммами за счет пасхальных наградных. Задаю Шишкину вопрос, пожертвовал ли князь свою библиотеку министерству. Если этого не было, то совершенно не понимаю, как можно поручать чиновникам работать над библиотекой в частном порядке, вознаграждая их потом за счет казенных денег. Потом, видимо, предложил свои услуги Теплов, причем вместо "чаевых" потребовал назначения на пост; вот к чему приводят подобные сделки. Наш милейший товарищ министра соглашается с этим; но тогда зачем было подавать столь мерзкую мысль? День проходит в протестах и объяснениях. В 6 часов ненадолго выхожу с Зиноьевым на улицу. Сознаюсь ему, что его молчание в момент, когда генерал Ванновский восторгался тем, как высоко держит теперешний министр знамя страны, произвело на меня удручающе впечатление; разве это молчние не ведет к предположению, будто он считает, что во времена г-на Гирса дело обстояло иначе? Мы, ближайшие сотрудники несчастного дорого покойника, должны выступать за благоприятную для его подлинную правду. Я не отрицаю, что Лобанов как человек умный сумел воспользоваться той благоприятной обтановкой, которую он застал; вполне возможно, что, не будь его, Шишкин и Капнист напутали и испортили бы положение; однако, в конечном счете, разве наши сегодняшние блестящие успехи в китайско-японских делах не зависят от поддержки, оказанной нам Германией и Францией, притом впергонки друг с другом, из-за боязни, чтобы мы не слишком сблизились с одной из этих держав в ущерб другой; а ведь этого нельзя было добиться в течение каких-нибудь двух недель; это результат исключительно ловкой политики последних лет, плод труда моего бедного дорогого министра, сошедшего в могилу. Мы упорно работали над тем, чтобы освободить Россию от всяких обязательств, поставить её в такое положение, когда союза с ней в равной степени искали бы вс державы. Легко высоко держать знамя теперь, но ведь 14 лет тому назад дело обстояло совсем не так. Несмотря на многочисленные трудности, которые пришлось преодолевать и крайнюю скромность применявшихся им методов, г-н Гирс сумел найти наиболее эффективные средства для того, чтобы постепенно подниматьвсе выше наш национальный флаги прочно утверждать его на подобающей высоте; все это было сделано без бахвльства, без шума, никого не задевая и не ущемляя. Зиновьев благодарит меня за откровенность и заканчивает тем, что полностью присоединяется к моему мнению.

Вернувшись с доклада, Лобанов знакомит с выдержкой из письма Половцева, на которой им сделана следующая надпись: «Конфиденциально. Доложено 16 мая. Высочайше решено пожаловать Президенту Французской Республики орден св.Андрея». В выдержке опущены те места, где говорится о Моренгейме и Буадерфе, а также о том официальном договоре, который может быть заключен между Россией и Францией, и включены те, где рассказывается о беседе г-на Половцева с г-ном Аното, состоявшеяся в связи с просьбой Половцева допустить его к работе во французских аривах, а также о приглашении на завтрак, полученном от министра иностранных дел Франции.

В половине двенадцатого меня вызывают к министру. Он спрашивает, не допущена ли ошибка при перлюстрации и не следовало ли прочесть в телеграмме Маршаля Вердеру не фамилию Пален, а фамилию Сакен. Я обращаюсь к перлюстраторам, но в результате проверки оказывается, что речь шла именно о Палене. Меня навещает мой брат Александр. Рассказывает, что кн. Голинцына уехала в отпуск и сейчас при молодой государыне находится одна лишь Мэри. Вчера она присутствовала при приёме персидского посольства, а сегодня — при приёме турецкого. Моей племяннице только что предложили кватриру в Зимнем дворце. Государь ведёт себя весьма сдержанно. Рассказывают, впрочем, что так же было и у вел. кн. Елизаветы Фёдоровны, которая далеко не сразу сблизилась со своей фрейлиной. Завтра их величества переселяются в Царское примерно на полмесяца. Государяня берёт с собой мою племянницу, а также некую демуазель Шрулер (?), которая давала государыне и её сестре уроки русского языка в Дармштадте и которая будет продолжать нести свои обязанности. Государыня считает, что она теперь понимает по-русски всё, но ещё не в состоянии разговаривать. Для государыни наиболее привычными языками, видимо, являются немецкий и английский; во французском у неё не хватает практики; говорят, что именно поэтому она разговаривает со своим окружением только по-французски, стремясь устранить все затруднения. Сестра государыни, супруга великого князя Сергея, даже будто бы дала государыне следующий совет: просить дам своего близкого окружения исправлять ошибки, которые могут у неё случиться в тех или иных выражениях. Во время обычного чая Капнист просит меня отредактировать письма, подготовленные для обеих императриц в качестве ответов на письма шаха в их адрес. Подготовленные Азиатским департаментом проекты ответов оказываются очень плохими; вечером я составляю новые письма и отправляю их Капнисту.

Захожу к Шишкину, чтобы сообщить ему вчерашние пометы государя, а потом к Михаилу Гирсу, чтобы узнать новости. Гирс рассказывает, что вчера к его матери прибежал Шишкин и просил её передать министру, что самый подходящий кандидат для назначения в Берлин — генерал Рихтер. Потом вбежал Шувалов и стал настаивать, чтобы г-ну Гирсу сообщили следующее: посол Германии Вердер получил от кайзера Вильгельма телеграмму, где тот указывает, что для него самым приятным кандидатом был бы граф Остен-Сакен из Мюнхена. Со всех сторон подстрекательства и интриги. Вечером приходит Деревицкий; настроение у него в высшей степени меланхолическое; невозможно сильнее оторваться от своей нации, чем этот несчастный мальчуган. Комфорт, сибаритство, отлично приготовленная пища, хороший климат — больше его ничего не интересует! Жалкий идеал для человека, которому ещё не исполнилось 36 лет.

Как рассказывает Зиновьев, персы, прибывшие со специальной миссией, весьма обижены, что их до сих пор не принял государь, в то время как турецкой делегации аудиенция назначена на завтра. Посланец шаха — принц крови; его поселили вместе со свитой в гостинице «Европа»; хотя двор ассигновал на их содержание более 300 рублей в день (их пятеро, не считая нескольких лакеев), Зиновьев слышал разговоры, будто их обслуживают очень скупо. К Шишкину приходил с визитом Шувалов; он волнуется и хочет узнать, поручено ли министру государя составление письма кайзеру Вильгельму о его отзыве из Берлина. Минист меня вызывает как раз в тот момент, когда мы обсуждаем все эти трудности. Застаю господина Гирса в домашнем халате, вид у него очень расслабленный, он стонет после каждого движения, но всё же передаёт мне бумаги. Вручает документы, предназначенные для государя, разговаривает со мной о проекте письма в духе пожеланий Шувалова, намечая послать этот проект его величеству; я предлагаю ограничиться пока что докладной запиской, в которой запросить у его величества распоряжений относительно сообщений бывшего посла, но не представлять на основе его предложений никакого писменного проекта. После обеда приходит пакет от государя. На докладной записке, напоминающей, что до сих пор не принято посольство Персии, его величество написал: «Приму завтра, 9-го, в половине третьего, в Аничкове. Турок в другой день». На втором письме, запрашивающем приказа относительно поднятого Шуваловым вопроса, сделана помета: «Я отправил письмо к императору с фельдъегерем, едущим в Кобург. В нём всё объяснено». Итак, я был прав. Весьма вероятно, что в этом собственноручном письме наш монарх предлагает кайзеру Вильгельму каких-либо кандидатов для замещения Шувалова. В канцелярии принимаются меры в связи с отменой прежнего приказа о завтрашних аудиенциях в Аничковом дворце. Мой бедный старый министр сегодня утром ещё раз намекнул на полученную им табакерку, которая, по его мнению, полагалась бы мне. Я отвечаю на все эти красивые фразы со смехом, уверяя, что испытываю удовольствие от того, что всё случилось именно так. Счастлив заметить, что в глубине сердца я действительно так и чувствую. С достижением определённого возраста все подобные пустяки решительно теряют всякое значение. Заботишься о том, чтобы хорошо выполнять свои обязанности, а что касается остального, то за этим должны следить другие, если это действительно нужно. Я очень озабочен тем состоянием крайнего упадка сил, в котором находится министр; по моему мнению, обязательно следовало бы привести дела в порядок, для этого хотя бы поручив товарищу министра временное управление министерством в течение десятка дней. Как мне кажется, министру необходим абсолютный покой, чтобы поправиться; та преданность своему делу, которую он проявляет в данной обстановке, просто неблагоразумно. От великого до смешного один только шаг; об этом должен был бы помнить любой монарх или министр при тяжёлом заболевании; вместо того, чтобы свершать неполностью свою повседневную работу, не лучше ли передать её, пока оставшиестя силы позволяют сделать это с должной ясностью мысли и знанием дела, другим лицам, которые призваны вас заменить? Каково положение преемников, когда они совершенно не в курсе дел и когда события застают их врасплох? Кто выигрывает от этого?

Шишкин выражает желание повидаться со мной; по его словам, генерал Обручев получил вчера вместе с большой лентой ордена св. Владимира также ленту ордена Почетного легиона и табакерку, украшенную сапфирами и алмазами. Две последние награды наводят меня на мысль о том, что, видимо, кое-кому удалось, воспользовавшись болезнью нашего министра, склонить государя к какому-то новому соглашению между нашим начальником штаба и генералом Буадефром. Ко мне приходит Михаил Гирс; его отец выражает сожаление, что не может принять меня сегодня, и просит подготовить всё для завтрашней почты по моему собственному усмотрению; потом он поставит подпись, всецело полагаясь на меня. Министр добавил, что пожалованная ему табакерка могла бы доставить ему удовольствие, если бы он не понимал столь отчетливо, что получает вещь, которая по праву должна бы принадлежать мне. Значительно интереснее доверяемые мне сведения по поводу Шувалова. Прибыв в воскресенье, граф в понедельник был принят государем и сразу де после этого явился к министру доложить о беседе с его величеством. Пост в Варшаве был ему предложен на тех же условиях, на каких его занимал генерал Гурко, и он, конечно, принял предложение, однако, воспользовавшись случаем, обратил внимание государя на важность подбора преемника на пост посла в Берлине. В ходе развернувшейся беседы, все время напоминая, что выбор кандидатуры лежит на обязанности министра иностранных дел, Шувалов сумел вместе с тем назвать фамилию Муравьева, сославшись при этом на газетные слухи. «Какой это Муравьев? — спросил государь, — «Копенгагенский?» — «Да, ваше величество, я его знаю как ловкого и дельного дипломата, так как он состоял много лет советником при мне. Правда, генерал Вердер говорит повсюду, что его не приняли бы в Германии. Затем также Нелидов тяготится пребыванием в Константинополе и мог бы быть очень полезным в Берлине». Граф намеревался добавить еще несколько имен, но, видимо, это не понравилось государю, и тот прервал его, сказав: «Нет, я думаю, что туда более подходит военный посол. Между нами, и я прошу вас не говорить об этом никому, что вы думаете о князе имеретинском?» — «Не будет ли он слишком резким, государь?» — «Ну, от резкости можно отучиться» — «Во всяком случае, ваше величество, смею думать, что необходимо было бы предупредить императора Вильгельма о намерении вашем в письме» — «Что же, разве он примет ваше отозвание за личное оскорбление?» — сказал государь, улыбаясь. Затем его величество, видимо, согласился с мыслью о письме; когда Шувалов перед уходом спросил, даст ли его величество приказ министру иностранных дел о подготовке письма, государь кивнул головой. Пока что подобного распоряжения г-н Гирс не получал; у него имеется перлюстрация одной телеграммы, посланной из Берлина генералу Вердеру, и он собирается представить этот документ государю на своем ближайшем докладе. В нем послу Германии выражается полное одобрение за то, что он сделал все от него зависящее для воспрепятствования кандидатуре Муравьева; одновременно его просят поддержать как наиболее приемлемых для германского правительства кандидатов следующих лиц: престарелого графа Константина Палена ?!), бывшего министра юстиции, проживающего сейчас в своем курляндском имении; г-на Нелидова из Константинополя; князя Лобанова из Вены. Михаил Гирс просил меня никому не говорить о доверительных высказываниях, вырвавшихся у Шувалова, поскольку тот сам явно сожалел потом о своей откровенности. Посмотрим, что потом из всего этого получится. Я поясняю Гирсу желательность того, чтобы его отец разрушил предрассудок о необходимости назначения в Берлин послов-военных. Что касается желания Шувалова заместить себя Муравьевым, то я объясняю это себе тем, что Шувалов опасается передать свои секретные архивы и другую прежнюю документацию в руки новичка, так как это может привести к обнаружению слабых сторон. Вот уже два дня, как я не вижу министра; спрашиваю Михаила Гирса, не думает ли он, что я мог бы на две недели отлучиться в Москву, пользуясь затишьем в делах. В ответ он начинает испускать отчаянные крики говорит, что его отец в таком случае тотчас же отдаст министерство во временное управление Шишкину. Нужно об этом подумать; это как раз то, что нужно сделать для наведения некоторого порядка и налаживания более или менее нормального хода дел. Ко мне заходит Константин Гирс, чтобы показать весьма красивую табакерку, полученную отцом; одновременно он выражает мне и личные сожаления, что я не получил награды. Приходит навестить Константин; он также заводит разговор об этих злосчастных коробках с драгоценностями; граф Воронцов показывал их ещё ранее графине Шереметьевой. Как говорят, их распределили много – Константин называет цифру 60! – и одну из них за заключение брачного договора получил Вердер. Внизу вижусь с Деревицким и Вакселем; первый в отчаянии от свое возвращения в Россию. Чай. В пять часов Михаил Гирс спрашивает Оболенского, а тот уже ушел. Когда никого уже нет, приходят бумаги для государя, по ним нужно делать распоряжения. Бедного Шишкина держат в стороне; у нас установился режим полной анархии. Выхожу на минуту подышать свежим воздухом. Обедаю один. Мой Андрюша, видимо, всерьез подумывает о женитьбе, а ведь ему всего 18 лет! Нужно отдать распоряжения по поводу представления государю специальных посланцев Турции и Персии. Как и следовало ожидать, вечером Оболенского и Капниста не оказывается. Государь, видимо, ответил сам на вчерашние поздравительные телеграммы; во всяком случае, он не переслал их в министерство для подготовки ответов. Генерал Гурко, поторговавшись, словно еврей, выхлопотал себе, говорят, пенсию в 40 000 рублей.

На депеше Извольского от 29 ноября за №54, возвращенной сегодня утром, нахожу следующую помету: «Интересно. Никто об этом ничего не слыхал!» Восклицательный знак, видимо, отражает удивление его величества. В документе шла речь о знаменитом аббате Тондини де Гаренго: «Он просит разрешения вновь приехатьв С.-Петербург как представитель Болонской академии наук по всем вопросам, касающимся объединения календаря, меридиана и измерения времени. Но главным образом эта вторая поездка в Россию должна способствовать равзрешению известного вопроса об употреблении русского языка в дополнительном римско-католическом богослужени». Однако данный вопрос требуется ещё изучить. Граф Толстой, покойный министр внутренних дел, опасался, что употребление русского языка может стать замаскированным средством пропаганды. Тондини — фанатичный сторонник воссоединения с восточными церквами и приверженцами иерархических сообществ. Встречаюсь с Константином Гирсом; тот рассказывает, что со здоровьем у отца дело обстоит довольно хорошо, но настроение самое плачевное. Министр получил сегодня пожалованную по случаю бракосочетания государя табакерку, украшенную брильянтами; теперь только мне одному не выказано по этому поводу никакого знака благоволения; тем лучше! Генерал Гурко получил чин фельмаршала без награждения орденом св.Андрея; со своего поста он снят, но и граф Шувалов пока на это место не назначен. Г-н Сольский получил орден св.Андрея, генерал Обручев — орден св. Владимира. Граф Александр Шереметьев сразу утвержден в должности шталмейстера и т.д., и т. п. Пожелаем им всяческих благ. В сущности, все это производит лишь жалкое впечатление.

Среди бумаг, возвращенных государем, имеется телеграма Кояндера от 3 декабря, где тот запрашивает, правдивы ли газетные слухи о предстоящем в январе приезде императрицы-матери и великого князя-наследника в Египет; на телеграмме государь начертал «Нет». Захожу к Шишкину; он рассказывает мне о предложениях генерала Воейкова относительно генерала Рихтера, желающего получить назначение на пост посла в Берлине. Обедаю в одиночестве; вечером иду в близлежащие Волковские бани. Обслуживающий меня старый Федор спрашивает, правдивы ли слухи, ходящие в народе, будто по указу по случаю бракосочетания в этом году отменяется взимание налгов?! Одновременно он жалуется на ту крайнюю суровость, с которой налоги собираются сейчас. Если у кого-нибудь есть недоимки, то у несчастного распродают всё имущество, полностью его разоряя. Все это вместе с плачевным экономическим положением повсюду внутри страны не очень-то утешительно.

Прибывает Деревицкий с очередной почтой. В ней нет ничего нового, нет также и ничего особо срочного. Из Берлина пришли некоторые подробности об инциденте при открытии новой сессии парламента, когда социалисты не захотели встать и присоединиться к крикам «хох» в честь кайзера. Все это подтверждает слова Коцебу о глубоком брожении в Германии, которая вся начинена революционными и социалистическими группировками, расширяющими свое влияние. К министру меня приглашают в половине второго. От него только что ушел Шувалов, прибывший сегодня утром. «Этот человек себе на уме, - говорит мне г-н Гирс, - он думает, как бы устроится получше, и, представьте себе, поддерживает кандидатуру Муравьева для назначения в Берлин. Впрочем, если окажутся правильными газетные сообщения и Шувалову предложат пост генерал-губернатора, но без командовая войсками, то он откажется». Министр горько жалуется на слабость и удушье. Говорит, что не может читать, ни даже ставить подпись на бумагах; просит ничего ему не присылать, а просмотреть полученную почту и решить самому, что именно может быть направлено государю. Как говорят в городе, с генералом Оржевским случился в Вильно удар, когда он узнал, что его жертвы помилованы. Некоторые наши политические группировки боятся проявлений терпимости по отношению ко всем национальностям империи, они опасаются также либерального влияния молодой государыни, весьма сведущей и весьма склонной к парламентскому режиму, поскольку она полуангличанка.

 Будучи вызван к министру в половине одиннадцатого, с удовольствием отмечаю, что ему лучше. Сегодня он не делает никаких мрачных намеков, вроде вчерашних и позавчерашних. Во время беседы говорит мне: "Да, если мне придется уходить в отставку, то условием я поставлю назначение вас на пост посланника в Берне; сам я устроюсь на жительство в Лозанне, буду под вашим покровительством". Я отвечаю с улыбкой: "В таком случае постараюсь устроится на жительство в Вевее, что касается Берна, то имеются, кажется, весьма успокоительные вести о состоянии здоровья г-на Гамбургера". "Ну тогда мы подыщем что-либо другое", - говорит г-н Гирс.

К министру меня вызывают в половине одиннадцатого; ночью он не спал, сильно мучался и потому встречает меня словами: «Я погиб. Вы всегда так хорошо относились ко мне, в особенности во время моих болезней. Возьмите бумаги, возвращённые государю и сделайте с ними всё, что нужно». Вчерашняя докладная записка была составлена в следующих выражениях: «Согласно высочайшему повелению, переданному мне министром внутренних дел, я тотчас вызываю из Берлина по телеграфу посла графа Шувалова. Вместе с тем, придавая особое значение выбору его заместителя, осмелюсь просить Ваше императорское величество повременить с назначением оного до моего всеподданнейшего доклада. Гирс». Помета государя «Конечно» доставляет министру удовольствие. Он говорит: «Как мы хорошо сделали, что написали вчера». В самом деле, теперь вопрос урегулирован. За завтраком к Оболенскому и мне добавляется Пимен. Дела его, видимо, устраиваются, с завтрашнего дня он будет освобождён от монашеского обета без всяких зловредных последствий для него лично. Оболенский и я не скрываем от Пимена своего взгляда на положение вещей; кротость, с которой он воспринимает наши откровенные высказывания, меня умиляет; при расставании я заявляю ему: «Довольно, мой друг, говорить о вашем поступке. Всё решено и кончено, к чему эти излишние тяжёлые объяснения; да и какое имею я, в сущности, право вмешиваться в ваши дела. Вы молоды, я стар — трудно нам понимать друг друга. Вам кажется привлекательным и хорошим всё то, от чего я давно отрёкся; для меня свято и дорого то, что вам стало невыносимым. Вы пожелали вернуться в мир, с которым меня почти ничего уже не связывает, что же остаётся между нами общего теперь? Вы знаете, что я вижусь только с родственниками, с друзьями и с теми, с которыми мой долг и жизнь сами меня заставляют быть в сношении. С мирянами у меня общения нет; им скучно со мной, отшельником, а мне ещё тяжелее с ними; итак, нет нам более повода видеться. Я рад буду всякому случаю принести вам посильную пользу, но ведь это возможно заочно». И т. д., и т. п. На минуту выхожу на свежий воздух. Потом снимаю копию с полученной сегодя телеграммы Нелидова.
Я нахожу возражения посла безукоризненными, весьма разумными и ещё раз сожалею о том, что министр из-за своего болезненного состояния дал вовлечь себя в отправку такой телеграммы, как телеграмма от 29 ноября.

Министр вызывает меня в 10 часов. Передавая мне бумагу от графа Сакена, просящего разрешение принять и носить пожалованную ему по случаю августейшей всадьбы Гессенскую ленту, министр говорит мне с улыбкой: «Вот он также, все себе разбирают ваш орден. Вы только один и работали, а другие собирают урожай». Я встречаю это любезное заявление смехом. Г-н. Гирс говорит мне, что вчера вечером государь звонил по телефону, справляясь о его здоровье. Я рассказываю эпизод с Игнатьевым, и это на некоторое время приводит министра в весёлое настроение. Министр вызывает меня около 5 часов. К нему приходил министр внутренних дел гн. Дурново; по приказу государя он сообщил министру о намерении его величества пожаловать генералу Гурко фельдмаршалский жезл при снятии его с должности и о намеченном назначении генерал-губернатором в Варшаву графа Павла Шувалова. Г-на Гирса просят немедленно вызывать сюда нашего посла в Берлине; он поручает сделать это мне по телеграфу. Поскольку г-н Дурново подтвердил министру, что на место Шувалова будет назначен Муравьёв, министр собирается направить государю записку с просьбой отложить решение, пока он не будет в состоянии доложить по этому поводу его величеству. Чтобы изготовить эту злополучную записку мне приходится обратиться в канцелярию, где нахожу Оболенского, который, как всегда, начинает создавать мне множество препятствий. Сначала он высказывает претензию, что министр (а ведь тот совсем болен) не обратился непосредственно к нему, а потом говорит, что как раз сейчас он собирался уходить. От этих неприятностей у меня лопается терпение; моя роль посредника злит меня невыносимо. Обедаю один. Тотчас же после этого приходит Пимен; просит разрешить ему завтра прийти к завтраку и поговорить несколько часов. Я ему заявляю, что свободного времени у меня очень мало. Его обнадёжили, что в субботу он будет окончательно освобождён от монашеского обета и восстановлен во всех гражданских правах. Теперь он хотел бы получить место в министерстве. Как видно, этот человек не склонен себя мучить какими-либо сомнениями! Отделываюсь от него около 8 часов. Несмотря на сильное недомогание, сижу до 12 часов ночи, просматриваю свои старые записи.